Смена руководства в Дагестане вместо того, чтобы снять определенные вопросы, лишь умножила их. И не только в дагестанском или северокавказском, но и в общероссийском контексте. Полномочия Магомедсалама Магомедова должны были истечь только в феврале 2015 года. Однако Кремль не стал дожидаться этой даты и принял решение о его отставке.


У центральной власти за время пребывания Магомедова во главе республики (с февраля 2010 года) накопилось к нему немало претензий. В 2011 и в 2012 годах Дагестан удерживал своеобразное лидерство по числу жертв вооруженного насилия на Северном Кавказе. Без особого восторга Москва относилась и к попыткам руководства республики использовать в отношениях с «лесными» мягкую силу и переговорные практики для возвращения вчерашних боевиков к мирной жизни. Тем паче что подобная политика, как правило, не приносит быстрых дивидендов. В то время как Кремль до конца не определился с тем, каким образом должен формироваться региональный управленческий корпус, Магомедов публично заявлял о готовности Дагестана к прямым выборам главы республики.

Но отставка Магомедова совсем не выглядит как опала. Ее вообще можно трактовать двояко. С одной стороны, как свидетельство нерасположения Кремля. С другой, напротив, как доказательство особого доверия, поскольку дагестанского руководителя пригласили на работу на должность заместителя главы администрации президента РФ. Означает ли это, что экс глава республики смирится с потерей своего влияния на общественно-политические и экономические процессы в Дагестане или, напротив, приобретет новую московскую площадку для продолжения подковерной бюрократической борьбы? Сегодня на этот вопрос никто не даст внятного ответа.

Не все так просто и с приглашением на дагестанский олимп Рамазана Абдулатипова. За последние годы в России на региональном уровне практически не осталось публичных политиков. Кремль отдавал явное предпочтение «техническим губернаторам», и деятельность главы Чечни Рамзана Кадырова была на этом фоне скорее исключением из правил. Впрочем, разница между вновь утвержденным и.о. главы Дагестана и руководителем соседней Чеченской Республики очевидна даже человеку, не посвященному в тонкости кавказской политики.

Если Абдулатипов – политик и ученый, сформировавшийся на общероссийском уровне, то Кадыров – «военно-политический менеджер», созданный постсоветской Чечней со всеми ее сложностями и коллизиями. Для Кадырова опора на Москву играет в большей степени символическую роль, в самой республике у него есть значительный ресурс внутренней легитимности (сейчас не будем говорить о политических издержках кадыровского стиля). Для Абдулатипова поддержка из Москвы не может ограничиваться лишь предоставлением «свободы рук». Просто потому, что у нового дагестанского руководителя пока еще не выстроены отношения с различными республиканскими центрами силы. Ведь одно дело – жить судьбой Дагестана и участвовать в решении отдельных вопросов, а другое – управлять республикой в режиме реального времени. Не праздный вопрос, готова ли Москва к тому, чтобы обеспечить для своего нового протеже такую качественную поддержку. И самое главное, для какой цели эта поддержка будет реализована: для перелицовки властного фасада и обеспечения «правильного голосования» или же для системных перемен в управлении?

Дагестан по сравнению с соседними республиками, Ингушетией и Чечней, имеет гораздо более сложное, а потому и менее понятное стороннему наблюдателю политическое сообщество. Именно это объясняет тот факт, что самая крупная северокавказская республика слишком долго шла к персонифицированной форме власти (здесь она появилась лишь в 2006 году). За весь постсоветский период здесь не была реализована ни мягкая (евкуровская), ни жесткая (кадыровская) форма вертикали власти. По сравнению с соседними субъектами Федерации в Дагестане существует неслыханная свобода слова.

В действительности этот плюрализм легко объясняется. Его корни следует искать не в подражании демократиям западного образца, а в сложной этнической, конфессиональной (и как следствие – общественно-политической) композиции республики. В Дагестане – в отличие от Чечни и Ингушетии – гораздо сложнее измерить конфликтное поле. Конфликты в Дагестане могут развиваться и в этнической, и в религиозной сфере, и в бизнесе, и во власти. Взрывов и актов насилия много, и за каждым из них – своя конкретная история. Столь разнообразные по происхождению конфликты могут существовать только в условиях, когда общественно-политические отношения базируются не на институтах, а на неформальных принципах.

Когда же у значительной части населения республики крайне ограничены возможности для карьерного роста, ведения нормального бизнеса и реализации гражданских проектов, социальная активность уходит в радикальный ислам и этнический национализм, а любая спорная проблема решается через «отстрел» или шантаж. Между тем неформальные принципы не только не сдерживаются, но и активно поддерживаются Москвой. Истории ведь свойственно повторяться. В 2010 году Магомедсалам Магомедов – человек, никем прежде не рассматриваемый в качестве фаворита, – стал главой республики в результате процесса, которому местные СМИ дали емкое определение «президент-шоу». В 2013 году он покинул свой пост не в результате широкой общественной дискуссии, а все той же подковерной политики. В этом формате даже президентские пресс-секретари не всегда в силах давать четкие и недвусмысленные оценки. А Москва при этом так и не определилась со схемой формирования регионального управленческого корпуса, не говоря уже о внятной стратегии развития Дагестана и всего Северного Кавказа.

Таким образом, смена власти в самой крупной северокавказской республике стала событием отнюдь не только регионального значения. Конечно, власть в регионах можно выбирать, назначать или формировать и по принципу этнического квотирования. Главное – понимать, для каких целей и во исполнение каких стратегических задач это делается. Увы, Кремль хранит молчание по этому поводу.

 

Slon