19 января выходит в общероссийский прокат фильм «Камень». Однако журналисты 20-ти городов страны имели возможность увидеть эту киноленту заранее в ходе предпремьерных показов и составить свое мнение...


Психологический триллер «Камень» (режиссер Вячеслав Каминский) – фильм очень грустный. Не потому, что там происходят грустные события (они там все-таки происходят, но самое главное грустное событие так и не случается), но потому, что сам просмотр становится тяжелой травмой для зрителя. Или, если быть точным, для такого зрителя, как я (и я совсем не киноман, нет-нет, что вы).

Сама фабула фильма – похищение сына успешного бизнесмена – казалось бы, должна уже обеспечить хотя бы среднее качество ленты. Испортить такой классический материал трудно, но, как выяснилось, возможно. Впрочем, может быть, виновато то, что при просмотре мне вспоминался известный по подробному пересказу Эрика Ауэрбаха в «Мимесисе» текст французского писателя XV века, где также фигурировал сын-заложник. Автор времен пламенеющей готики знал, как ведут себя люди и что такое психологическая достоверность. Современный режиссер этого не знает. Подменить же в триллере аутентичность психики аутентичностью деталей (а именно ею хвалились создатели фильма на следовавшей за показом пресс-конференции) – значит не чувствовать законы жанра. Впрочем, внимание к законам жанра никогда не было сильной стороной нового русского кино (о чем не уставали писать многие кинокритики).

В результате зрителю невозможно сопоставить себя с фигурами на экране. Бизнесмен (Николай Козак) мужественно ищет похитителя, трогательно начинает чувствовать любовь к ранее далекому от него сыну, картинно истерит в ожидании. Конечно, в соответствии с требованиями похитителя покончить с собой – поступок непростой, требующий тщательной подготовки. Но свой бизнес, кажется, никак не интересует магната. Да, он все измеряет деньгами – но, право же, это не делает человека бизнесменом. Возможно, у  режиссера был замысел показать пробуждение человеческого в субъекте человеческого напрочь лишенном. В таком случае это не удалось – герой Козака так и не демонстрирует те свои черты, от которых он в финале освобождается.

 


Похититель – бывший детдомовец (Сергей Светлаков) выглядит какой-то неудачной пародией на образ братка середины 90-х. К месту и не к месту стандартными фразами он озвучивает свой моральный кодекс, напоминающий ухудшенный извод блатного ницшеанства. Вероятно, таким образом авторы фильма хотели показать глубину пережитой когда-то персонажем катастрофы. Но флешбэки из его прошлого, долженствующие вызвать сочувствие, вызывают недоумение своей сентиментальной клишированностью. Да, мы все знали, что детдома часто напоминают тюрьмы для малолетних преступников, воспитатели относятся к воспитанникам как быдлу, а сами воспитанники кидают друг друга при первой возможности. Страшная месть героя мотивируется, но не обретает глубины. Мщение должно подпираться выбором определенных ценностей. Ценностный же набор героя отчетливо подпорчен даже в сравнении с традиционным бандитским в представлении отечественного синематографа. Трагедия мести в исполнении истеричного гаера – из этого можно было бы сделать черную комедию или неплохой трэш, но никак не психологический триллер.

 

В итоге получается, что борющихся друг с другом протагонистов совершенно не жалко. Оба героя так ничего и не поняли. Единственной эпитафией для каждого из них оказывается такая: «Жил грешно и помер смешно». Искусственная кровь незаметна на фоне настоящей, но даже настоящая кровь кажется здесь клюквенным соком. Авторы, кажется, добивались чего-то другого.

В финале фильма лишившийся отца мальчик (Саша Колесников) благоговейно прячет под камень доставшийся ему от похитителя патрон перед тем, как вернуться к матери (Олеся Судзиловская). Импринтинг ценностей совершен, представление о справедливости и правильном поведении передано. Зритель плачет от умиления. Кстати, нужно отметить, что только Колесников и играющая внезапно ощущающую в себе необходимость в семье проститутку (нет, здесь не надо смеяться – это не гэг) Валда Бичкуте играют так, что не хочется уподобиться Станиславскому. Впрочем, иногда и в игре Козака проскакивает что-то такое, от чего едва не прощаешь ему общую неубедительность создаваемого им образа.

Отдельно следует сказать о зловеще играющей во всех необходимых местах музыке (оговорим, что саунд-трек фильма еще не полностью готов) и о трагически ненатуральных диалогах. Если первое – беда интернациональная, то вторая – специфически российская. Скорее, она даже характерна для отечественного жанрового кино 2000-х годов. Любой зарубежный сериал (и даже некоторые отечественные) дадут ему в этом смысле сто очков вперед. Жаль, что этот груз взят из нулевых в десятые.



О послужившем литературной основой «Камня» романе Юрия Бригадира трудно сказать что-то осмысленное, кроме того, что это явно не новый Адольфыч. Впрочем, русское кино сумело ухудшить и Адольфыча, так что делать преждевременные выводы о Бригадире я пока поостерегусь, хотя уже сам псевдоним не внушает оптимизма.

Если как-то суммировать впечатления, в «Камне» нет или почти нет людей. Какие-то антропоморфные сущности бродят по фильму, пытаясь изобразить чувства. Получается не плохо, а просто никак. Велик был бы соблазн увидеть в них бесов – но для бесов они слишком бесхитростны. Можно было бы увидеть в этом отсутствии чувств проявление гоббсианской войны всех против всех и ожидание Левиафана, но дело явно не в недостатке социальных доблестей. Просто то, что демонстрируется в качестве человеческих добродетелей, имеет к добродетелям, равно как и к порокам, более чем отдаленное отношение. В результате можно наслаждаться движениями марионеток, сделанных из плоти и крови: «…у этих кукол есть то преимущество, что они антигравны. О косности материи, этом наиболее противодействующем танцу свойстве, они знать не знают, потому что сила, вздымающая их в воздух, больше той, что приковывает их к земле» (Генрих фон Клейст, «О театре марионеток»). Но марионетки в виде людей пугают даже больше, чем просто марионетки. И невозможно сдержать вздох облегчения, когда их наконец-то убирают  в ларь.


Одна из немногих смешных сцен (а ведь сколько новых русских фильмов вытянули именно смешные сцены) происходит во время репетиции инсценировки самоубийства – сигнал шляпой дается раньше, чем это необходимо, так как сигнальная шляпа для сохранности покрыта солидолом. Не надо надевать на зрителей шляпу в солидоле.

Когда я думаю об аде, в который я наверняка попаду за свои многочисленные прегрешения, иногда мне кажется, что одним из наказаний будет именно такое - без конца смотреть в почти пустом кинозале современное русское кино (ради справедливости уточню – значительную его часть).


Никита ВАСИЛЬЕВ