Такие встречи Евгений Гришковец проводит нечасто. По его словам, он не любит встречаться с журналистами, проводить пресс-конференции и без какого-то весомого повода отвечать на вопросы.  

Но у казанцев-то повод есть, да еще какой! 24-25 ноября в столице Татарстана пройдет ежегодный литературно-музыкальный фестиваль «Аксенов-фест». Именно в рамках этого события Евгений Гришковец провел встречу с творческой молодежью Казани, в ходе которой рассказал о своем общении с Василием Павловичем Аксеновым, о творчестве, отношении к Интернету, кумирах и многом другом.

 

Поделитесь, пожалуйста, вашими воспоминаниями об Аксенове.

 

Е.Г.: С Василием Павловичем я был знаком «коротко». У нас с ним было 3 разговора. Помню, когда меня ему представили, он сказал, что читал мой рассказ «Рубашка» и «он ему о многом сообщил». Что именно он имел в виду под этими словами, я не знаю. Затем он прочитал мой рассказ «Планка». Чтобы сказать о том, что рассказы ему понравились, он позвонил мне. Помню, как я услышал в трубке его культовый голос. Он был таким завораживающим, неспешным, в нем звучало все: судьба, эпоха, 60-е.

 

Однажды я обратился к Василию Павловичу с творческим предложением – снять фильм по ранним рассказам Аксенова. Как раз тогда мне встретился человек, который хотел этот проект профинансировать. По просьбе Василия Павловича я сам выбрал три его рассказа – «Жаль, что вас не было с нами», «Папа, сложи», «Маленький кит, лакировщик действительности». Потом я придумал, как связать эти 3 рассказа в один сценарий, рассказал об этом Василию Павловичу. Он с радостью воспринял эту идею.

 

 

Но этот проект не удалось претворить в жизнь. Хотя замысел до сих пор меня не покинул. Как только я увижу режиссера, который будет существенно моложе меня и будет понимать то новое время, в которое мы с ним встретимся, острее меня, вот тогда я и смогу передать ему этот замысел. Пока таких людей не вижу. Сам я это осуществить не могу, потому что есть ответственность перед другими моими замыслами. А тот человек, который когда-то хотел этот проект профинансировать, по какой-то причине к этому замыслу охладел.

 

Мне сейчас в свои 44 года со своими семью книжками с полной уверенностью говорить, что я могу выступать в доме Аксенова, было бы несколько самонадеянно. Я лишь могу чуть-чуть считать себя находящимся здесь не случайно. С Аксеновым меня связывали и профессиональные отношения, и взаимная симпатия. Я чувствовал симпатию к себе, я это ощущал. Однажды Василий Павлович даже похвалил мои ботинки. Сказал: «Какие у тебя классные ботинки!». А он в этом разбирался!

 

Сейчас время такое пошло, когда ничего не стыдно. Если бы сейчас жили такие люди как Аксенов, Лихачев и целый ряд таких людей, рядом с которыми было бы стыдно, такого бы не было. Жаль, что сейчас нет таких безупречных людей, на которых можно опереться, которые бы создавали плотность воздуха. А то, что в моей жизни были такие короткие встречи с Аксеновым, они мою жизнь усложнили. Если бы этих встреч не было, я бы сейчас выступал, возможно, на корпоративах, вел свадьбы, и мне не было бы стыдно. А сейчас мне стыдно. И я очень рад, что все это в моей жизни было, и я чувствую эту плотность воздуха той страны, в которой живу.

 

Вы очень многосторонний человек: и писатель, и драматург, и режиссер, и актер. Сами вы себя кем считаете в большей степени?

 

Е.Г.: Я не люблю говорить, что я артист, режиссер, сценарист, певец. Я все-таки писатель. И когда люди приходят на мой концерт, они понимают, что я выступающий вот в этом виде искусства писатель. Когда я играю с группой «Бигуди» я тоже никакой не музыкант, просто я писатель, выступающий с музыкальной группой. И вообще писателем мне представляться легче, потому что в этом слове нет буквы «р», которую я произношу с трудом. В словах «драматург», «актер», «режиссер» эта буква есть.

 

 

Но к писателю больше вопросов и у него больше ответственности, чем у любого актера, певца, музыканта. Потому что, так или иначе, я люблю ответственность за содержание и смысл своих произведений.

 

Евгений, в каком городе вы сейчас живете? Куда возвращаетесь после насыщенных туров?

 

Е.Г.: Я живу в Калининграде. Москва для меня всегда часть тура. В этом городе я бываю 2-3 дня в месяц. Я не вижу никакого смысла переезжать в Москву. У меня прекрасные взаимоотношения с этим городом. Меня там любят и ждут мои коллеги, зрители, друзья. У меня нет там бытовых, коммунальных проблем. Мне не надо покупать или снимать квартиру в этом городе. Только чудеса: спектакли, зрители, поклонницы (смеется)…

 

И все-таки ни один город вообще для меня не сможет сравниться с Кемерово. С этим городом связаны все первые важнейшие впечатления, ведь я там родился и прожил 32 года. Даже Калининград, где я живу 13 лет, где у меня родилось двое детей, не может сравниться с Кемерово. Именно с Кемерово связано сильное желание вернуться домой. Больше я такого испытывать никогда не буду, не смогу, этого не случится никогда.

 

 

Калининград для меня очень радостное пространство. Я звонил сегодня туда, там +8, туман, яблоки у меня в саду еще не до конца упали. Для меня, как для сибиряка, наличие яблок в саду – это чудо. И никогда я к этому не привыкну. И никогда не привыкну, что во дворе у меня растет грецкий орех, я могу расколоть несколько штук и съесть. И то, что у меня есть сад тоже чудо, и то, что я живу в собственном доме практически в центре города. Это то, о чем в Кемерово я и мечтать не мог. Я мечтал жить хотя бы чуть-чуть поближе к центру, а не возле аэропорта и не рядом с тюрьмой.

 

Все в Калининграде радостно. Там нет таких воспоминаний, как школа, трудовые обязанности. В Калининграде у меня нет трудовой книжки, я там только пишу, получаю удовольствие от золотой осени, от того, что аисты прилетели весной, от огромного количества сирени. Думаю, что чем-то подобным был Биарриц для Василия Павловича. Я был в Биаррице и я его понимаю.

 

Скажите, а что вас вдохновляет к творчеству?

 

Е.Г.: Отвечу серьезно, но, возможно, вас огорчу. У меня в последнее время не бывает вдохновения. Вдохновение – это что-то непрофессиональное. Оно у меня было на первом курсе, когда я писал ужасные стихи. Они все сожжены, уничтожены, их никто не сможет прочесть. Самое ужасное, что я их помню. Вот там было вдохновение. Я мог ночью вскочить, что-то записать. Но это было кошмарно.

 

 

Сейчас совсем другое состояние. Сейчас приходит замысел. И когда он приходит, он приходит в невероятном объеме. Не в виде текста, но я знаю жанр и приблизительный формат книги. После этого надо быть дисциплинированным, крайне ответственным. Для того, чтобы писать нужно быть по возможности здоровым и чтобы родные и близкие не болели ничем серьезнее простуды, и чтобы житейские проблемы не отвлекали. А дальше ты дисциплинированно работаешь.

 

У вас есть кумир или человек, на которого вы хотели бы быть похожим?

 

Е.Г.: Нет, таких кумиров, чтобы хотелось прожить жизнь как они, у меня нет. Мне хотелось бы пожить немного в другую эпоху или как у Гончарова, чтобы была такая возможность совершить путешествие на фрегате «Паллада». У меня есть кумиры в литературе. Могу назвать одного. Я вообще не понимаю, как он это делал. Хотя сам делаю все совершенно не похоже на него. При этом я бы не хотел прожить его жизнь и жить в его эпоху. Но, черт возьми, когда я не знаю, как написать что-то коротко – беру в руки его книгу. Она у меня всегда на письменном столе лежит. Это Юрий Олеша, роман «Зависть». Это самый короткий и великий роман в истории литературы. Для меня он совершенно не досягаем, как будто инопланетянин какой-то.

 

Вы с детства чувствовали, что у вас есть писательские способности?

 

Е.Г.: Для меня русский язык был предметом сложным и нелюбимым по причине сложности. Мне не нравилось заучивать правила, они казались мне непонятными. А сейчас меня включили в школьную программу, я был категорически против этого. Пытался на это повлиять – не получилось. Объясню, почему я был против: ребятам в 9 классе дадут прочитать мой текст, а потом зададут написать по нему сочинение или изложение. Они же возненавидят эти произведения. И фамилия моя им запомнится. Если Паустовскому или Пришвину, произведения которых в большом количестве проходят в школах, уже все равно, то меня школьная программа лишает будущих читателей, покупателей моих книг. Меня доходов лишают!

 

 

Нет. В школьные годы я писателем быть не хотел. Я вообще не хотел быть никем и работать не хотел. Но понимая, что это невозможно, я хотел, чтобы у меня была такая работа, когда рано утром вставать не надо. Особенно зимой, когда темно. В этом смысле моя мечта осуществилась.

 

Каковы ваши музыкальные пристрастия?

 

Е.Г.: Я начинал слушать музыку с тяжелого рока: «Deep Purple», «Pink Floyd». Сейчас я слушаю певицу Florence, которой 25 лет. Я с вожделением ждал выхода ее нового альбома. Знаю практически все ее песни наизусть. Мне нравится слушать ту музыку, которая делается сегодня. Из отечественной музыки меня цепляют отдельные композиции. Они есть у группы «Сплин», например.

 

Дело в том, что мне не очень интересны режиссеры, которые делают спектакли, мне интересны режиссеры которые делают театр. Мне не интересны писатели, которые пишут книжки, мне интересны писатели, которые делают литературу. Также и с музыкой, мне не интересны музыканты, которые делают песни, интересны те, которые делают музыку. У нас в стране, на данный момент, музыкантов практически нет. Вот Борис Гребенщиков, Петр Мамонов – это самобытные явления. Сейчас ничего подобного я не вижу. Есть старые пристрастия, отдельные песни, но серьезных явлений я не наблюдаю.

 

Первый читатель любого произведения – это писатель, а кто второй читатель ваших произведений? Кому вы доверяете и с кем вы делитесь?

 

Е.Г.: Такого человека нет. Второй читатель – это просто читатель, который эту книгу купит. Разумеется, можно назвать вторым читателем корректора, с которым мы спорим из-за запятых. Например, есть у меня такая строчка «выскочил на мороз в своих шинелках». Нет такого слова «шинелка», правильно сказать «шинелька». Но мне так не нравится, я не хочу, чтобы там был мягкий знак и мы спорим по этому поводу.

 

Писательский труд он одиночный. Любой совет писателю – это палка в колеса. Поэтому рекомендую - пока не дописали произведение до конца, никому его не показывать. Иначе обязательно испортят настроение.

 

Каково ваше отношение к Интернету?

 

Е.Г.: В течение 3,5 года я вел свою страницу в «Живом журнале». Я был на третьем месте по количеству подписчиков, их было более 50 тысяч человек. Но читало меня гораздо больше. А в декабре прошлого года я закрыл эту страницу и больше Интернетом не пользуюсь. Я категорически с этим закончил, теперь вообще стараюсь не пользоваться компьютером.

 

Сейчас у меня есть страница в Интернете, она называется «Одновременно». Ее нельзя комментировать и я не знаю, сколько человек ее просматривает.

 

Нас с детства учат в школе, дома, как правильно надо себя вести. Есть кодекс поведения, культура, дисциплина. Сейчас человечество стоит перед серьезной задачей – создать правила поведения в Интернете и правила жизни там. На данный момент в Интернете можно все что угодно: спокойно говорить матом, делать непристойные предложения и многое другое. Это пространство никак не структурировано. Сейчас должна быть некая эпоха просвещения в Интернете. Ведь человечество не знает, что с этим делать, нужны целые просветительские школы.

 

Почувствовав на себе эту мощь влияния Интернета, я вышел оттуда и больше туда не пойду. Я понял, что не умею этого делать, а значит, не утону в этом. Ведь тонут те, кто думает, что плавать умеет. А не умеющий плавать, далеко не полезет. Я зашел по колено и решил уйти. Это очень серьезный вопрос. Ведь в жизни нехорошо воровать, а в Интернете это не просто нормально, это еще и поощряется. Какой ты молодец, если так быстро украл фильм или книгу.

 

А ваши дети Интернетом пользуются?

 

Е.Г.: Моей старшей дочери сейчас 16 лет. Конечно, Интернетом она пользуется. А как решить этот вопрос? Ограничить пребывание ребенка в Интернете? Только час в день. Ничего это не решит, потому что за час там ничего не сделаешь. И родители не знают выхода из этой ситуации. Разговаривая с дочерью, для которой я большой авторитет, понимаю, что она пропадает в Интернете: постоянно находится «ВКонтакте», сидит на форумах часами, скачивает музыку. Если бы на ее глазах я сам не вырвался из Интернета и не отказался от пользования компьютером, если бы не было личного примера, у меня не было бы основания что-либо ей запрещать. Но мой пример заставил ее закрыть страницу «ВКонтакте». Для нее это было непросто, но она это сделала.

 

Вы публичный человек и часто даете интервью. Есть ли у вас вопросы, на которые вам уже надоело отвечать?

 

Е.Г.: Я люблю неожиданные вопросы. Но вообще я сейчас мало даю интервью, потому что не вижу для этого причин. На днях была пресс-конференция в Чебоксарах. Я был впервые в этом городе. Больше никаких интервью давать там не буду, когда приеду. Я могу дать интервью, когда есть повод – новая книга или новый спектакль.

 

Кстати, на той пресс-конференции мне задали вопрос, который меня разгневал. Одна журналистка спросила: «Какая главная и единственная проблема у нашей страны?». Это же формально придуманный вопрос с претензией на оригинальность. А еще мне не нравится, когда журналист задает вопрос, ответ на который ему не интересен. Блиц-опросы еще не люблю.

 

Почему вы стали выступать с моноспектаклями? Учились ли вы актерскому мастерству?

 

Е.Г.: Нет, не учился. Когда-то занимался пантомимой, но это совсем другое. У меня есть образование, которое позволило мне выступать на сцене – филологическое. Вообще я считаю, что самое худшее образование, которое может получить человек, – это журналистское, а самое лучшее – филологическое. Почему я так считаю. Дело в том, что журналистов сразу учат писать, а филологов – читать. Вот и все.

 

Мария КИРЮХИНА